Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

Но едва они расстались на углу, и он пошагал к скверу осмотреть кусты желтой акации и лавочки, брови его насупились. Щеки стали надуваться, с хлюпающим звуком выпускать воздух. Он был уверен, что гроза подожгла голубятню, а подозрительные мысли лезли в голову. Сколько он помнил себя, голубятня стояла, молния ее не трогала. Дом выше голубятни, но молния не в него ударила, а в голубятню. Хотя на доме нет громоотвода. И соседние дома выше голубятни. Старые груши в огороде очень высокие, их молния тоже не тронула. Какой мерзавец мог поджечь? Он гнал такую мысль прочь. Она не давала покоя.

Встречные знакомые здоровались со. Степаном, он отвечал и с какой-то подозрительностью смотрел на знакомые лица. Вот спешил на работу Васька Шаровский, бывший одноклассник, балагур, зубоскал. Он закончил давно техникум, работает там, заведует слесарной мастерской. Уже издали худая рожа его хитро улыбается, походка делается вихляющейся. Непременно он готовит какую-то шутку, подначку. Надо бы тоже приготовить пилюлю для него, но какую?

— Привет, кореш, жуликов ловишь? — произносит Шаровский, смеется, пожимает руку. — Опаздываю, проспал! — кричит он и бежит дальше.

Как-то странно быстро он сегодня пожал руку. И побежал. Вроде никогда не опаздывал. Тьфу ты, черт знает что в голову лезет. Но Васька ведь держал голубей… Вернее, заводил, пробовал держать. Купил три пары у дяди Фили, но голуби у него не прижились. Кажется, одного съела кошка, остальные разлетелись… Да нет, Васька хороший парень…

Чей это голубь летает? Чужак?

Милиционеру нельзя галок ловить посреди улицы. Степан юркнул в библиотечный двор, стал под сиренью, следил за птицей. Явно — чужой чей-то. Вдруг верховой бурей занесло из какого-нибудь города. Такое бывает… Хвост белый, но держит трубкой. Машет, как почтарь. Устал, не знает, где отдохнуть? Птица улетела за реку, тут же вернулась и скрылась в сторону кирпичного завода. Сейчас ребята заметят его, начнут приманивать своими голубями. И Степан не выдержал, дворами побежал домой, открыл очко. Взлетел по лестнице на чердак, выпустил голубей. Свистнув, бросил фуражку так, чтоб она упала во двор. Стая поднялась. Он опустился вниз, на крыльце столкнулся с Валентиной. Она ничего не произнесла. Он схватил фуражку и убежал со двора.

Чужак пристал к стае, долго летал с ней. И сел вместе с ней на крышу. Степан кружил вокруг сквера, воровски следя за крышей собственного дома. Господи, прежде, бывало, он то и дело выскакивал из мастерской, останавливался посреди заводского двора, сколько угодно мог стоять задрав голову и смотреть, чьи голуби ходят в небесах…

Слуховое окно на крыше Степана смотрит во двор. С улицы он не мог видеть очко. Едва голуби исчезли с конька, он не выдержал. Прямо через площадь направился к дому. Горожане останавливались, следили за ним, думая, что Степан Мильковский погнался за кем-то.

Во дворе он быстро дернул за бечевку. Очко захлопнулось. Чужак был пойман. Степан не полез посмотреть на него, изучить. Стерпел. Вернулся обратно к скверу. А вечером был скандал в доме.

Ребятишки обедали и ужинали одновременно. Степан стоял возле окна, сложив на груди руки. Старая Пелагея закрылась у себя.

— Милиционер! — кричала гневно Алена, бегая из кухни в спальню через столовую и размахивая руками. — Да где ж тебе выбраться в люди? Чучело ты огородное! Что ты вытворяешь? Что же ты фуражку свою над крышей бросаешь? Да кто ж тебя продвинет в люди? Как же Александр Иванович тебе сержанта даст? Да как же он учиться тебя может послать?

— Пошлет. Никуда он не денется — произнес глухо Степан.

— Ха-ха-ха! — закатилась она нервным смехом. — Да пойми ты, садовая голова, что буровить тебе нельзя абы с кем в городе! Зачем мальчишек принимаешь в летнем домике? Думаешь, не знаю? Зачем ты бегаешь к голубям через площадь! Головы им поотрываю!

— Но-но! — грозно произнес он и сел за стол. — И слов мне не смей таких произносить, Алена. Иди садись. Сказал — не буду больше, и не буду. Довольно. Иди.

Уловив просительную нотку в голосе мужа, она шумно закрылась в спальне. Ребятишки с укором и молча посматривали на отца.

— А ну, бери ложки — приказал им Степан.

— Весь день мотаешься, — плакала Алена в спальне, — все как лучше хочешь сделать. Телевизоры привезли в торг ночью, я созвонилась с Марковской, побежала к ней, проторчала на складе целый час! Только два телевизора новейшей марки. В Осколе уже башню поставили, скоро пустят у нас. А что ты делаешь для дома? — закричала она, распахивая дверь. — Когда ты человеком станешь? Да кто ж тебя такого в Курск возьмет?

Степан чувствовал себя виноватым и молчал. Ребята бросились к матери.

— Телевизор купила, мам? Где он? — пристали они. — Когда пустят у нас?

— На той неделе, — сказал Степан.

16

Помирились они только ночью. Но утром не разговаривали. Степан быстро позавтракал, вышел из дому один. Соседи заметили уже тогда, что улыбчивость стала исчезать с лица Степана. Считали, что забот у него прибавилось милицейских. С более почтительным видом раскланивались с ним. Как-то заскочив среди дня домой выпить холодного молока, Степан увидел такую картину. Голуби во дворе щипали травку. Из-за уборной показался старший сын Колька. В руках у него была рогатка. Оглядевшись, он прицелился, выстрелил, но камень не попал в птицу.

У Степана дух перехватило.

— Что же ты делаешь, мерзавец?! — крикнул он.

Колька обмер, кто-то другой метнулся в огород. То был Мишка. Схватив сына, Степан сильно отодрал его своим широким ремнем.

С неделю он не разговаривал ни с кем в доме. А еще через неделю Степан допустил ту самую ошибку в погоне за поездным ворюгой в клетчатой рубашке.

Пушков тогда нисколько не был зол на Мильковского за ошибку. Устроил разбор случившегося с педагогической целью. Чтобы все уяснили, какой просчет допустил Степан. Но Степану казалось, что и начальник ополчился на него. Устроил разбор, чтоб унизить, высмеять его перед товарищами.

И в том же месяце случилось в жизни Степана такое, чего он совершенно не ожидал.

С Аленой он по четыре-пять дней не разговаривал. Ни с того ни с сего она вдруг надует с вечера губы и молчит. Он обратился к ней раз, второй — молчит.

И молчали.

Валентина опять была на практике в колхозе, но в это лето приезжала в город каждую